усиливали наши страхи и тревоги. К великому сожалению, нас, несмотря на все наши протесты, несмотря на всяческие уловки и хитрости, выставляли за дверь, как только бабушка и дедушка, кто-нибудь из дядей, тети или мама узнавали что-то новое об «этом ужасном деле», как это называлось в нашем семейном кругу. Мои двоюродные братья и сестры и даже пятнадцатилетние близнецы Хорст и Хайнц, которых дядя Ганс уже не раз угощал пивом, не знали никаких подробностей и вместе с нами ломали себе голову, что могло поставить на колени нашего любимого дядю, героя и волшебника, почему ни спасти, ни помочь ему было нельзя.
Однажды мы уловили слово «вор», и кто-то из дальней родни, уходя, сказал:
—  Стало быть, в нашей семье есть теперь каторжник. Но тут возмутился даже отец и забыл выслать нас из
комнаты.
—  Нет, неправда,— заявил он с тем же упрямством, с каким обычно поносил дядю Ганса.— Чтоб я больше этого